Об А.И.Луньяке
Его памяти посвящены статьи В.С.Абрамова и др. (Учен. зап. КГУ. – 1957. - Т. 117, кн. 9; Журн. общей химии. – 1958. – Т. 27, № 4), но с ними я упустил познакомиться; имеются сведения о нем у И.Н.Аверко-Антоновича (Химия в Казанском университете, 1968) 1. Кое-что о Луньяке я уже сказал. Из Германии, где он стажировался у знаменитого Э.Фишера, Луньяк вывез манеру называть H не “аш”, а “га” (близкое к “х”). Поэтому в лекциях, которые он читал легко и свободно, вода называлась “га-два-о”, группы CHOH - “це-га-о-га” и т.п. К этому мы привыкли, как и к его громоздкой и несколько нескладной фигуре и к некоторым его странностям. Его курс назывался тогда энциклопедией технической химии или просто технической химией, и он оживлял его некоторыми личными наблюдениями. Рассказывая, например, что люди, проработавшие много лет в хлорном цехе Бондюжского завода, где в воздухе было много хлора, привыкнув к нему, никогда не болели туберкулезом, что на стеклянном заводе, где земляной пол был усеян осколками стекла, люди, работавшие сызмальства, свободно ходили босяком – загрубевшая кожа ног не повреждалась. В этих дополнениях отражалась его первая профессия – врача 1, тогда как некоторые важные для практики подробности технического характера упускались, не было и речи о коррозии металлов (аппаратуры) и т.п. Приехав с экскурсией на химический завод, мы (и наш руководитель) впервые узнали, что концентрированную серную кислоту (“купоросное масло”) можно хранить в железных бочках (а ведь ее возят в цистернах). Но то, что было дано на лекциях, требовалось усваивать полностью, без скидок. (Мы знали, что Луньяк не ведет (или почти не ведет) научной работы (его лаборатория, а он приехал в Казань в 1924 г., и не позволяла вести исследования)). Он прикрывал это шутками (“от работы и лошади дохнут” и т.д.) и смягчал их значение своей улыбкой сатира. Однако производственные экскурсии устраивал (см. выше) и переносил в них все тяготы. Он всегда был готов пошутить, и даже так: перед лекцией подкрадется к двери аудитории (а там шум, и гам), приоткроет дверь, всунет в щель низко опущенную голову и говорит: “Разрешите войти?”. Ему в тон со смехом и шумно отвечают. Но через минуту он уже серьезно читает лекцию. И сам он не обижался на шутки. Был, например, при мне такой эпизод. Стоял я (еще с кем-то) около А.Е.Арбузова в его кабинете и говорил о деле, когда пришел Луньяк (товарищ Арбузова еще по работе в Пулаве) и стал вспоминать свою защиту магистерской диссертации в Киеве, в 1914 г.: “Оказалось, что полагается быть в черном фраке, а у меня его не было. Пошел в магазин готовой одежды на Крещатике, попросил, и мне дали, под залог, на прокат фрак”. Тут Арбузов усмехнулся и сказал: “Нашли же – на такую фигуру! Наверно по заказу на какого-то лакея был сшит”. Луньяк повел на него глазами, но принял это как шутку и продолжал свой рассказ. Не обиделся он и на коллективную шутку студентов (см. ниже). Дело в том, что в двадцатых годах он не избегал “возлияний Бахусу” и этой своей слабости не скрывал, хотя она проявлялась насколько знаю, только во внеучебное время. Было, например, такое. В 1926 г. впервые проводилась публичная защита дипломных работ. Официальной инструкции о “церемониале” еще не было. Широко объявили о заседании, явилось много студентов, а все пять наших профессоров-химиков составляли Комиссию. Доложил работу об исследовании состава и свойств марийского самогона (“курмашки”, кажется) один мой товарищ – тихий, интеллигентный человек. Огласил и свои выводы, и последний из них: “Продукт ядовит”. (Он имел в виду присутствие сивушних масел). Вижу: А.И.Луньяк о чем-то совещается с А.Я.Богородским, а затем заявляет: “Работа выполнена хорошо, но с последним ее выводом согласиться нельзя. Почему это “ядовит”? Не пил я разве курмашки, и не я один”. Богородский поддакивает: “Да, случалось, случалось”, а Луньяк заключает: “Вот, совсем не ядовита”. Смешок в лаборатории (и А.Е.Арбузов саркастически улыбнулся) его не смутил. А на одном из студенческих “капустников”, где и он был, пели частушки, причем и такую: “А профессор наш Луньяк, то ли чех, то ли словак, тоже выпить не дурак”. И он смеялся и аплодировал вместе со всеми. Не трезвым я его в университете никогда не видел, и от других об этом не слышал. Мы его любили за демократичность, за хорошее преподавание, а некоторые его слабости не считали нужным воспринимать.
В чем же он проявил себя в те годы как ученый? Именно он дал в 1925 г. Б.А.Арбузову рекомендацию в аспирантуру. Он затратил большие усилия, отстаивая (вместе с А.Я.Богородским, с партийными и государствееными органами Татарии) право Бондюжского завода на существование, когда “Северохим” 1 добивался его закрытия. Писались статьи, докладные записки, выполнялись техноэкономические расчеты. Когда А.И.Луньяка в 1926 г. избрали ректором Казанского университета, он ездил в Наркомпрос “представляться”, а я был послан туда же по вопросам производственной практики, и мне довелось видеть, с какой гибкостью и тактичностью он повел переговоры о делах университета в аппарате Наркомпроса. В ректорство он вкладывал большую энергию и способности. В феврале 1929 г. мы оба были в Москве, встретились, и он предложил мне вместе пойти на заседание Научно-технического совета лесохимической (а не химической, как часто пишут) промышленности Главхима ВСНХ СССР, где А.Е.Арбузов сделал доклад о методах исследования скипидаров и демонстрировал мощные (по тому времени) дефлегматоры собственной конструкции и изготовления. Все это получило высокую оценку названного Совета, а Луньяка это живо интересовало.
В 1930 г. он был причастен к созданию при жировом комбинате (ранее – завод им. М.Вахитова) завода-Втуза. Химфак университета был тогда закрыт. А.И.Луньяк организовал в заводе-втузе кафедру химии, оказал этому учебному заведению нового типа большую помощь и сам преподавал в нем, а позднее занял кафедру органической химии в КГМИ; на ней велась и исследовательская работа.
В 1949 г. он выступал оппонентом на защите докторской диссертации доцента Пермского университета И.И.Лапкина на тему “Пространственные торможения при магнийорганических реакциях”. Он дал содержательный отзыв, а потом признался, что это было не легко сделать – отвык. Я обязан ему и Г.С.Воздвиженскому за рекомендацию на избрание доцентом – заведующим кафедрой неорганической и аналитической химии в КГВИ (1947). Зная мой интерес к истории химии, он доверительно рассказал мне, что некоторые ранние публикации академика Н.Д.Зелинского (еще в бытность его профессором (или доцентом?)) при их проверке не подтвердились и что министр народного просвещения в 1893 г. привлек Зелинского из Одесского университета на заведование кафедрой органической химии Московского университета, чтобы вытеснить оттуда весьма прогрессивного проф. В.В.Марковникова, отслужившего уже 25 лет. И Зелинский повел себя в отношении знаменитого Марковникова агрессивно и не этично. Однажды, например, когда Марковников читал специализирующимся у него студентам лекцию, сидя в кресле, она была прервана служителем лаборатории, пришедшим немедленно забрать кресло, хотя о лекции Зелинский знал. Ни в одной из публикаций о Зелинском подобное не сообщается. Напротив, известно, что он стал виднейшим химиком и проявил себя весьма прогрессивными поступками уже через два года после занятия кафедры в Москве и позднее (вплоть до ухода в 1911 г. из университета при коллективном протесте ученых против реакционной политики Кассо 1). Известно, что в 1901 г., когда отмечалось 40-летие научной деятельности Марковникова, Зелинский публично приветствовал его от кафедры. В свете этих, опубликованных, сведений, казалось бы, следует усомниться в достоверности того, что сообщил мне Луньяк. Однако в 1971 г. видный историк химии Г.В.Быков (мой соавтор по книге “Александр Михайлович Зайцев” (1980)) подтвердил, что ему – из других источников – известно о таком отношении Зелинского к Марковникову, какое обрисовал Луньяк. Многое, оказывается, было записано в дневнике служителя, но когда его не стало, то и дневник не нашли.
Ограничусь этими отрывочными сведениями об Андрее Ивановиче Луньяке. Очень хорошо отзывался о нем, как о человеке, и Б.М.Козырев.