IV. Учеба на химическом отделении

Мои занятия в Казани начались с общего практикума по органической химии. Это были синтезы, выполняемые в нижнем зале лаборатории под наблюдением ассистентов Л.Н.Парфентьева и В.В.Евлампиева. Сами они работали на втором этаже и лишь временами спускались к нам, либо мы шли наверх. Требования их к качеству синтезируемых препаратов не были строгими, расход ряда исходных веществ (мы их брали из банок, стоявших внизу) почти не контролировался, и некоторые студенты этим даже злоупотребляли. Очистка одного из препаратов велась перекристаллизацией из спирта, так как при использовании воды выход продукта был бы много меньшим. Спирт выдавали ассистенты "по норме". Настоящих пьяниц среди студентов, кажется, не было, но нашлись все же и такие, что брали в работу избыток исходных веществ, вели перекристаллизацию продукта из воды и набирали подлежащие сдаче количество препарата. Л.Н.Парфентьев добродушно одобрял его качество, а они еще и посмеивались. Спирта им доставалось глотка два-три. О работе с нитробензолом (запах!) я уже упоминал. О практикуме мною частично сказано в книге "Академик А.Е.Арбузов – каким он был".
Высшую математику (ч. II) мы сдавали доценту В.А.Яблокову 1. О подготовке с репетитором я уже упоминал, еще подробности будут в рассказе о Б.В.Курчатове. Сдача экзамена по теории вероятностей проф. Л.Н.Парфентьеву – человеку не очень умевшему "подтягивать" студентов, происходила в "геометричке" и по шуму и неорганизованности несколько напоминала базар. Выдав задания, он сел у стола в центре комнаты, усаживал около себя 3-4 человек и не строго спрашивал, мало следя за остальными. Термодинамику я сдавал в одиночку проф. В.А.Ульянину, подготовившись по литографическому изданию его лекций. Этот учебник был единым для всех физматовцев; без консультаций и семинаров не все постигалось (и не только мною). Но Ульянин, дав мне задание, ушел из кабинета, а вернувшись, зачел предмет, не очень добиваясь ясности понимания. Студентов-химиков он, видимо, считал дополнительной нагрузкой, а в курсе физической химии у нас имелись и главы по химической термодинамике. Используя зимние каникулы, я занимался с утра до ночи, строго чередуя математику, органическую химию, геологию с учением о полезных ископаемых и петрографию. Уставшая от одного предмета голова все же хорошо воспринимала другой. При сдаче экзамена по геологии я ответил доценту В.А.Чердынцеву 1 на вопросы билета, а он задал дополнительный: каким требованиям должна отвечать почва дна реки? Об этом в учебнике Мушкетова не говорилось, я задержался с ответом. Тогда он назидательно сказал: “Она не должна давать воде просачиваться вглубь“. Я подумал, что жесть, из которой делают ведро, не должна быть дырявой, но промолчал. Неудачный вопрос экзаменатора (может быть, он имел в виду выбор “рукотворного” русла, но тогда это, кажется, у нас еще не практиковалось) может застрять у студента на всю жизнь.
И вновь были практикумы. По физической химии были работы на нескольких готовых установках: определение молекулярного веса вещества – по плотности пара на приборе В.Мейера, измерение электропроводности раствора – с мостиком Кольрауша, вязкости – вискозиметром Оствальда и т.д. Кажется, была и задача на скорость реакции. По коллоидной химии практикума не полагалось. Однако, увидев в лаборатории печатное пособие по такому практикуму, я уговорил еще двух студентов и мы, с разрешения ассистента, выполнили несколько опытов, для которых и реактивы были под руками. Впервые мы по собственным цифрам построили график, и это было очень интересно, но почему-то не предусматривалось планом.
Лаборатория технической химии занимала две комнаты в главном здании и была очень бедно оборудована. Вероятно, А.И.Луньяк, приехав в 1924 г. из Перми, не получил здесь почти никакого “наследства”.
26 сентября 1924 г. он обратился к Президиума ТатДоброхима (так сказано в протоколе) “с изложением тяжелого положения лаборатории технической химии КГУ ввиду отсутствия средств на нагревательные приборы, пополнение оборудования и библиотеки, ремонт и т.п.” и предоставил смету на 1411 руб. 50 коп. Эта сумма была ему отпущена 29 декабря 1924 г. (ТатДоброхим имел отчисления от ряда предприятий и организаций).
В его лаборатории, у ассистента В.А.Крастелевского, мы анализировали известь, кожный порошок, разгоняли на фракции керосин, осваивали газоанализатор Орса. Требования к точности результатов были невысокими. По сути, это был технический анализ. В спецпрактикуме по органической химии нам задавали и сравнительно простые синтезы, например, левулиновой кислоты (хотя и с ней была трудность – обычно почему-то не кристаллизовалась, а когда у меня все это получилось, то В.В.Евлампиев тотчас доложил о таком “событии” профессору). Нам давали и более сложные задания и тогда спрос был строг, так как обычно это были вещества, необходимые для работ самого А.Е.Арбузова. Мы осваивали также сборку установки для фракционной перегонки жидкости в вакууме дефлегматором системы А.Е.Арбузова (и лично им изготовленным). Приборов на готовых шлифах тогда не было, нужно было подогнать, обжать и аккуратно просверлить корковую пробку (и часто не одну), чтобы прибор “держал” вакуум. Иногда требовалось сделать из стеклянной трубки пробку и пришлифовать ее к горлышку так, чтобы она работала “пояском” и ее не заедало. Однажды А.Е.Арбузов сделал такую для меня, а я, вглядываясь в движения его рук, старался воспринять “секрет”. Вскоре понадобилась еще одна, я сделал заготовку, а потом решился зайти в кабинет профессора (его как раз не было) и, пользуясь у него наждачным порошком, притер пробку. Стал уже вести перегонку, а профессор идет ко мне (значит, Борис Александрович сказал отцу о моем “самоуправстве”). Молча проверил пробку на “качание” и ушел, не сделав замечания, - это и было знаком одобрения. Кое-чему из стеклодувного дела я тогда у него научился, и это мне позднее очень пригодилось, и не только мне. (Во время войны врач завода разбила свой единственный прибор Рива-Рочи и впала в отчаяние, а я спаял трубку манометра – восстановил прибор). Вернусь к спецпрактикуму. Кое-чему мы научились и у старшего опытнейшего служителя лаборатории А.В.Васильева. Приходилось тогда пользоваться и зарубежной литературой – журналы и справочники были легко доступны. Просили профессора познакомить нас и с органическим анализом, но он на это не пошел (возможно, условий не было). Бывало и с А.Е.Арбузовым, что он, увлекшись, переоценивал свои возможности. Зашла однажды к нему в кабинет студентка Т.К., а он собрался впаять термометр в стенку прибора и, на грех, уронил его. Капилляр термометра сломался, но Арбузов с досады (еще и свидетель был!), схватив термометр, стал все же его впаивать, но затем опомнился и швырнул его в корзинку с отходами стекла. (Если он ронял колбу стоя, то успевал подставить ногу, чтобы колба скатилась по ней и не разбилась).
В сборнике воспоминаний об академике С.С.Наметкине (1982) не утаено, что он иногда бывал излишне уверен в своей интуиции и мог не поверить, что по указанному им методу синтез не получается. А.Е.Арбузов задал мне получить хлоруксусную кислоту, хлорируя уксусную (“ледяную”) в присутствии красного фосфора. Хлор я брал из баллона, а прошедший через колбу выпускал во двор по трубке, вставленной в раму окна первой комнаты нижней части лаборатории. (Один из моих предшественников, желая закрыть вентиль баллона, стал наоборот открывать его – и все больше, так, что струя хлора спустилась на М.Проломную (Профсоюзную) улицу. Какая-то старушка, вдохнув газ, упала в обморок).
Я хлорировал кислоту несколько дней и говорил А.Е.Арбузову, что эффекта нет, а он настаивал: “Продолжайте”. Из книг я узнал, что в качестве катализатора берут серу. Достал кусочек и стал растирать его в ступке, но тут вошел профессор и сразу ко мне: “Что растираете? Зачем? Должно получиться и с фосфором”. Я потерял еще дня два… Пришел старшекурсник и рассказал, что то же было и с ним. Я перешел к другому синтезу. В 1927 г. мы были с экскурсией на Рубежанском химическом заводе (Донбасс), и там я узнал, что они без труда получают хлоруксусную кислоту, применяя серу. Приверженность к химии фосфора так ослепила А.Е.Арбузова, что он даже не рекомендовал попытаться очистить или как-то активизировать красный фосфор. Чрезмерная увлеченность ученого своими представлениями – не новость для истории науки.
В беседы на политические темы А.Е.Арбузов вступал в лаборатории редко, но помню случай, когда он пришел взволнованный и сразу сказал: “Убили нашего посла в Польше. А ведь в прежнее время это могло привести даже к объявлению войны”.
Вернусь к спецпрактикуму по органической химии. Некоторые из моих товарищей особенно успешно выполнили необходимые А.Е.Арбузову синтезы и удостоились стать соавторами его публикаций (это Т.И.Константинова, Т.А.Анцыфрова. В.А.Ротермель). Эти синтезы легли в основу дипломных работ Константиновой (она вскоре умерла от туберкулеза) и Ротермеля (публикация работы с его соавторством вышла только в 1932 г.), но в дальнейшем в области органической химии очень сильно выдвинулись из состава нашей группы не они, а А.Д.Абкин, И.И.Лапкин, М.Г.Руденко; о них я еще скажу.
Мне мало была известна постановка спецпрактикума в лаборатории неорганической химии. Ее переход во 2-е здание КГУ произошел, по словам Я.М.Лопаткина, весной 1926 г. и в начале она была очень бедно оборудована. Были там и другого рода трудности. Помню тогдашний (1926 г. ?) рассказ студента А.Левина. Ему был задан синтез комплексного соединения, надлежало предварительно сдать коллоквиум по этой теме и.о. доцента М.Ф.Михайлову. Это был очень знающий и очень жесткий человек, бывавший на кафедре довольно редко. Он предложил студенту дать определение комплексного соединения, не одобрил ответ и ушел. Не скоро удалось вновь застать его, была высказана другая формулировка – история повторилась. А.Левин утверждал, что просмотрел все известные ему руководства, включая Менделеевское, но и это не помогло. В итоге он потерял более двух недель. В лекциях А.Я.Богородского четкой формулировки не было, и вообще, по отзывам не только студентов, но и (позднее) бывших учеников-сотрудников кафедры (доцент К.Н.Мочалов 1 и др.) профессор читал лекции витиеватым языком. Отчет Казанского университета за 1927/28 г. показывает, что непосредственно на кафедре были выполнены дипломные работы И.И.Мишустина и С.В.Добровольского. На V Менделеевском съезде А.Я.Богородский сделал два сообщения – от имени своего и Добровольского; своего и А.Л.Кострак; оба они были, по-сути, предварительными. Еще один доклад сделал А.Я.Богородский от имени также ассистента М.В.Троицкого по аналитической химии. На кафедре аналитической химии, как я слышал, спецпрактикум был поставлен, хотя и на бедном оборудовании, хорошо. По отчету университета за 1927/28 г. непосредственно на кафедре выполнили дипломные работы 9 человек. На упомянутом съезде А.М.Васильев доложил две работы от имени своего и студенток Ф.Н.Благовещенской и Е.К.Калининой. Из числа тех же выпускников могу выделить П.П.Солодовникова – позднее доцента. О лекциях А.М.Васильева я слышал, что они очень содержательны, но читаются крайне невразумительно, так как лектор не вынимает изо рта папиросы. (Пристрастие к курению, видимо, и привело его к преждевременной смерти от рака легких). Когда он выступал на собраниях, заседаниях, то я его вполне понимал.
На кафедру физической химии шли специализироваться те, кто интересовался теорией химических процессов или коллоидной химией, не убоявшись высшей математики, термодинамики и т.д.; не знаю, читались ли им спецкурсы, но серьезные семинары у них были, а спецпрактикум, возможно, ориентирован на коллоидную химию. Именно по ней выполнили в 1927/28 г. на кафедре 4 человека дипломные работы, и из них, по крайней мере, трое стали учеными – это знаменитый Б.В.Курчатов (о нем см. ниже), затем д.хим.н., проф. Г.С.Воздвиженский и А.С.Уржумский, который стал доцентом (только о В.Ф.Васильеве сведений не имею). На V Менделеевском съезде А.Ф.Герасимов выступил с докладами от имени своего и Г.С.Воздвиженского, своего и Уржумского, и еще своего и ассистента А.Е.Алеева – также по коллоидной химии.
О кафедре органической химии я уже сказал. На первый взгляд, она уступала только что названным, так как в 1927/28 г. непосредственно на кафедре выполнили дипломные работы только два студента – Т.И.Константинова и П.П.Леванюк (да и Леванюк многое для этого собрал, работая у А.Е.Арбузова в Раифе). На V Менделеевском съезде соавтором одного из докладов профессора были студентки Константинова и Анцыфрова – и это был скромный показатель. Следует, правда, отметить, что студентка (не выпускница) И.А.Арбузова была соавтором одного из докладов, представленных А.Е.и Б.А.Арбузовыми, и что от кафедры на съезде делались доклады с участием аспирантов Б.А.Арбузова, Г.Х.Камая, ассистента А.И.Разумова, а также ассистентом В.В.Евлампиевым. Об этом компетентно расскажет Б.А.Арбузов. Не имею сведений о дипломной работе Т.А.Анцыфровой, упомянутый уже В.А.Ротермель, возможно, закончил дипломную работу не в 1927/28 г. Еще отмечу, что и на наиболее слабой по постановке научной работы кафедре технической химии также в 1927/28 г. были выполнены две дипломные работы. Основная часть наших студентов выполнила их на местах производственной практики.
Дополнительно скажу здесь об ассистентах кафедры органической химии. А.И.Разумов был в наше время хозяйственным ассистентом (причем, он был избран таковым еще, будучи студентом университета, в 1922 г.). В часы практикумов он постоянно сидел в комнате перед кабинетом профессора за конторкой, у окна. На посторонние разговоры не отвлекался и, видимо, вдумывался в вопросы науки (из области близкой к интересам А.Е.Арбузова, но не фосфорорганики). В 1928 г. на V Менделеевском съезде, как я уже упоминал, А.Е.Арбузов докладывал совместную с ним работу по фосфорорганике (Труды съезда, 1928; ЖРФХО, 1929). Вплоть до 1932 г. других публикаций А.И.Разумова не было, видимо, условия не особенно благоприятствовали его научной работе. Позднее он стал д.хим.н., профессором КХТИ, видным ученым.
Л.Н.парфентьев был со времени окончания университета (1914) профессорским стипендиатом, с 1919 г. ассистентом, в 1924 г. был удостоен за научную работу Малой премии им. А.М.Бутлерова, в 1928 г. стал доцентом. Читал нам небольшой курс “Биохимия” (случались и “ляпсусы”). Однажды рассказал мне, что в целях приготовления биохимического препарата обходил парикмахерские города, собирая стриженые волосы. Именно ему А.Е.Арбузов поручил принимать экзамены по органической химии у своих детей Юрия и Ирины. Его отъезд из Казани огорчил А.Е.Арбузова, но следует сказать, что большой научной работы Л.Н.Парфентьев не вел и большой перспективы для себя в Казанском университете не видел, а в Среднеазиатском университете ему предоставили кафедру; он имел аспирантов.
В.В.Евлампиев окончил Казанский университет с золотой медалью в 1915 г., был при нас ассистентом кафедры. О его работе я уже упоминал. Из воспоминаний Г.Х.Камая известно, что когда он только явился к А.Е.Арбузову, то последний намеревался направить его в аспиранты к В.В.Евлампиеву, которого, очевидно, считал способным руководить. Позднее В.В.Евлампиев был деканом химфака, и.о. профессора, зав. кафедрой органической химии. Преждевременно умер. Научное его “наследство” было сравнительно небольшим. Для докторской диссертации, по словам А.Е.Арбузова, он подготовил еще очень мало.
Мои воспоминания о Г.Х.Камае см. в сборнике “Гильм Камай” (1982) 1. Там не упомянуто о большой (на 2 “полосы”) статье на татарском языке, опубликованной Г.Х.Камаем в день открытия V Менделеевского съезда (“Кзыл Татарстан”, № 137, от 13 мая 1928 г.). Она, насколько знаю, не вошла и в список публикаций Камая (этот номер газеты я сдал в музей истории КГУ).
Коротко о производственных экскурсиях. У проф. А.И.Луньяка специализировались, в основном, студенты, тяготевшие к производству, и он ввел поездки со своими (а отчасти “не своими”) студентами во время каникул на заводы Урала – посылал ассистента, но, бывало, и сам ездил со студентами, разделяя с ними все встречающиеся трудности. Летом 1927 г. была организована подобная экскурсия и кафедрой органической химии под руководством ассистента А.И.Разумова. Маршрут был: Донбасс – Крым – Кавказ. В Донбассе мы осмотрели Рубежанский химический завод, спускались в угольную шахту. В Крыму – выработку вин в Массандре, где работал опытный химик, и немного отдохнули на Южном берегу. А.И.Разумов не смог поехать дальше и возложил ответственность за группу на меня, как старосту. На Кавказе мы осмотрели нефтеперерабатывающий завод в г. Грозном и НИИ Грознефти, где руководил видный химик А.Н.Саханов, в Баку ездили на единственной еще в Союзе “электричке” на нефтепромыслы в Сабанчи и через Тифлис (Тбилиси) вернулись в Казань. Все это заняло недели две.
Более серьезным мероприятием была заключительная производственная практика, тоже летняя. Главпрофобр прислал мало путевок и главным образом на мало интересные для химиков предприятия. Меня и студента П.П.Леванюка университет командировал в Главпрофобр. Самые лучшие путевки уже были разобраны, в основном столичными вузами, но все же из резерва мы выбрали ряд сравнительно подходящих и привезли их в Казань даже в избытке. Каждый отработавший практику представлял на кафедру отчет с отзывом предприятия. Ряд студентов защитили дипломные работы на основе таких отчетов.
Летом 1926 г. среди путевок имелась и довольно “экзотическая” на завод по выработке сантонина 1 в г. Чимкент на три месяца. На кафедре не знали, что это за производство. Чимкент был тогда захолустьем Казахстана, но я и М.Г.Руденко выбрали эту путевку и кафедра разделила ее на две полумесячные. Первым поехал я, и не пожалел. Оказалось, что на этом заводе, кроме переработки местного растения – цытварной полыни – на сантонин (глистогенный препарат, шедший за рубеж), изготовляли также морфин и кодеин на основе конфискуемого на границе контрабандного опиума. В целом, это был интересный фармацевтический завод, руководимый инженером, присланным из Москвы. На русском языке литературы по этим производствам не было, мне предложили немецкую, и я, работая со словарем, именно тогда освоил чтение технической литературы на немецком языке (французский я сдал в Крымском университете, а английский изучал в период между средней школой и вузом). Мой отчет о практике был избыточно велик по объему, но А.Е.Арбузов внимательно прочел его и одобрил, но это был лишь описательный материал 1. В тот год кафедра органической химии как раз начала осваивать примыкавшее к ней помещение, освобожденное кафедрой неорганической химии. А.Е.Арбузов предоставил в ней место для выполнения дипломных работ очень немногим, а меня рекомендовал на годичную практику в Главную лабораторию завода им. М.Вахитова. Мне предложили на выбор две темы: чисто “жировую”, либо изучение нового метода гидрогенизации (отверждения) жиров, запатентованного за рубежом. Катализатором служила никелевая стружка – ее поверхность окисляли электрохимическим способом, окисел восстанавливали и т.д. Я храбро выбрал вторую тему, хотя патент многого не договаривал, а для этой работы в лаборатории не было “ни кола, ни двора”. Никеля для получения стружки не было. Листовой никель выписали из Москвы. Этилен для модельного гидрирования я стал (не сразу) готовить чистотой 99.9%, а для электрохимического окисления никеля условий совершенно не было. Я сделал на заводе большой доклад о гидрогенизации по новой иностранной литературе, заинтересовал заводчан, и мне разрешили работать и вне завода.
Я обратился за помощью на кафедру физики КГУ. Сейчас уже нет в живых ни одного из тех, кто на ней тогда работал, поэтому я отчасти охарактеризую состояние кафедры. Мне любезно согласился помочь ее доцент А.Д.Гольдгаммер, хотя он меня ранее не знал. Шефом его был проф. В.А.Ульянин, а кабинетом (на втором этаже “химички”) заведовал именно Гольдгаммер.
Он научно оформился, изучая в Ленинграде у А.Ф.Иоффе электропроводность кристаллов. Сам он, насколько знаю, в Казани экспериментов не вел, а ассистенты Б.И.Смирницкий и Б.М.Столбов научной работой тогда не занимались. Из выпускников-физиков взял его тему лишь Н.А.Залесский. В 1928 г. он защитил дипломную работу “Начальная электропроводность кристаллического гипса” 2 и был оставлен при кафедре лаборантом. Темой его кандидатской диссертации была электропроводность поваренной (“каменной”) соли. Аспирант Е.К.Завойский 3 (я его видел раза два на кафедре) отказался от темы Гольдгаммера и уехал в Ленинград, практикумы уже закончились, так что в физическом кабинете было довольно пусто. Все это, видимо, и побудило А.Д.Гольдгаммера разрешить мне работать у них по моей теме (а, возможно, что завод оформил и просьбу о содействии). Он был доброжелательным и весьма культурным человеком, не отказал мне ни в литературе, ни в некоторых советах, а вскоре доверил и ключ от кабинета (мне случалось работать там и одному по вечерам). Никель, соду для электролита, колбы и пр. я приносил с завода. В.А.Ульянин однажды бегло поговорил со мной, и далее моей работой не интересовался.
Я работал в проходной комнате, где имелись большой и малый рабочие столы, раковина и т.д. Комната, в которой работал Залесский, была хорошо устроена. На достаточной высоте от стены к стене был протянут голый медный провод, на который можно было подать напряжение, а с помощью двух подвижных клемм ответвить ток с любых двух точек провода. В сети имелся переменный ток (127 В), а в нижней комнате (камерке) стоял унформер (источник постоянного тока), который мы сами включали. Установка Залесского позволила ему выполнять точные измерения. (А подрабатывал он настройкой радиоприемников – здесь же). В комнате, где я работал, имелись источники тока, измерительные приборы, механические мешалки и пр. В отличие от английского патента, я разработал способ окисления поверхности никеля коммутированным током и на это получил авторское свидетельство.
Здесь уместно сказать, что во дворе университета имелась его небольшая, но хорошо оборудованная мастерская по ремонту точных приборов. В ней работал прекрасный мастер – механик Л.С.Николаев (точнее не помню). Д.Я.Мартынов тогда рассказывал мне: “Принесешь ему из астрономички отказавший в работе тонкий прибор, а он его первый раз видит. Почему-то конфузится и говорит: “Оставьте, разберусь”, и прибор потом работает как новый”. Я дал Николаеву эскиз, и он изготовил мне из дерева (старого, сухого) и из меди особый коммутатор тока, на вид как бы фабричный и взял за это так мало денег, что мне даже неудобно было. Делал он и клеммы (в том числе “крестовины”) и т.д.
Немного дополню ранее сказанное о кабинете физики. В его подвале находилась машина Линде для получения жидкого воздуха – единственная в Казани. Жидкий воздух использовался на лекциях по физике (Б.И.Смирницкий выступал и с публичными лекциями о нем). В 1945 или 46 гг. мне довелось слышать, что приезжие физики, временно работавшие в соответствующей части главного здания, в тяжелое время сбыли машину какому-то предприятию (кажется, Йошкар-Олы) в обмен на несколько бочек патоки, которую и разделили между собой.
Припоминаю разговор с К.П.Ситниковым 1 в один из первых дней размещения приезжих в университет. Он озабоченно сказал: “Придется теперь оберегать университет, ведь он им не дорог”. Если история исчезновения машины Линде вполне верна, то нельзя отказать бывшему ректору университета в прозорливости.
Попутно (другого случая сказать об этом, вероятно, не будет) упомяну еще об одном хищении из университета в те годы. В 1857 г. перешел из Казанского университета в Москву любимый студентами проф. М.Я.Киттары. Студенты собрали деньги и заказали художнику большой портрет ученого, который с тех пор висел, помнится, в актовом зале университета. В годы Великой Отечественной войны он исчез. Работая позднее над биографией Киттары, я стал выяснять судьбу портрета. Удалось узнать, что кто-то от имени какой-то организации (или предприятия Казани?) якобы по случаю какого-то юбилея “одолжил” портрет – и не вернул. Более точных сведений не было, расписки получателя портрета не нашли 1…
Еще два отвлечения в сторону, но касающихся физиков, моей работы в их кабинете.
1. В 1927 г. академик А.Ф.Иоффе организовал Всесоюзный съезд физиков в виде поездки ученых на пароходе от Ленинграда до Астрахани с остановками для проведения заседаний в крупных городах, включая Казань. Здесь оргкомитет возглавлял А.Д.Гольдгаммер, а физиков было так мало, что он меня оформил местным членом съезда. Научным было только одно заседание, на котором сделал доклад и видный немецкий физик Поль, а казанцы не выступали. Поль был в числе гостей, посетивших наш университет, они ознакомились и с установкой Залесского. На второй день состоялось научно-методическое заседание съезда с приглашением и учителей физики. Выступал и ассистент Н.И.Медянцев и др., А.Д.Гольдгаммер рассказал о работе кафедры физики КГУ. Позднее в немецком физическом журнале появилась статья Поля с описанием необычного (по условиям проведения) научного съезда. О Казани было сказано, что когда подъезжаешь по Волге, то это один из красивейших городов Европы: много церквей и минаретов, их купола и шпили блестят на солнце. (Хранившаяся у меня документация: членский билет, программа заседаний – находятся в Музее истории КГУ).
2. На башенке, над левой частью старого химкорпуса, имелась простенькая метеорологическая установка (флюгер и измеритель скорости ветра), а соответствующий кабинет (им заведовал тот же В.А.Ульянин) примыкал к физическому. Вижу однажды, в субботу, что ассистент геофизики и метеорологии И.А.Картиковский бегает из угла в угол и бормочет: “Что ему сказать? Что ему сказать?”. Я спросил: “В чем дело, Иван Александрович?”. “Да, вот звонил секретарь Обкома, собирается завтра на охоту и спрашивает, какая будет погода? Что ему сказать?”. Вместо комментария приведу анекдот, который любил рассказывать А.И.Луньяк: “Наука метеорология признает два принципа: принцип инерции и принцип компенсации. Принцип инерции утверждает: “Если сегодня дождик, то и завтра будет дождик, и послезавтра”, а принцип компенсации говорит иное: “Нет, если сегодня дождик, то завтра должно быть солнышко”. Вот на борьбе этих двух принципов и построена наука метеорология”. Не стану развивать эту тему, так как поэт А.Толстой писал: “Я лучше не коснусь того, что слишком близко. По камешкам иным ходить бывает склизко”.
Возвращаюсь к моей основной теме. Электрохимически окисляя поверхность никеля, я сделал ряд интересных наблюдений над ходом этого процесса: констатировал коллоидный характер первично образующегося при коммутировании тока окисла и т.д. Далее надлежало восстанавливать его водородом. Однако из гидрогенизационного цеха завода в Главную лабораторию линию газа не подвели. Я нашел на дворе старый баллон с водородом, но он содержал, как я установил, очень много карбонила железа (за счет примеси окиси углерода и железа стенок баллона – под давлением газа). Это был интересный факт, но времени продолжить работу уже не было. Мне разрешили представить уже выполненное в качестве дипломной работы. Она была большой, и на защите А.Е.Арбузов дал обстоятельный положительный отзыв.
Здесь я сделаю еще одно отступление – скажу о библиотеке университета. Осваивая новую для меня литературу по электрохимии и катализу, а также осмысливая результаты своих экспериментов, я не имел консультантов и очень много работал в библиотеке университета. В книгах по его истории о ней почти не говорится. Кое-что скажу. Я еще застал ее директором Н.С.Васильева, но уже знал, что его работа в библиотеке подходит к концу. Внешне он чем-то напоминал чеховского “человека в футляре”. Довольно высокий, худой, неизменно носящий, даже в теплые дни, пальто и чиновничью фуражку, ни на кого, казалось, не глядящий, он не раз выходил при мне из того крыла здания библиотеки, где помещалась ее дирекция. Кажется, там же был вход в читальный зал научной литературы, примыкавший к ее фондам. В зале работали в одну смену старший библиотекарь Яков Александрович Соколов, его помощник Гервасий Семенович Володин и их технический помощник Галей Латыпович Латыпов – он один носил синий рабочий халат. Научные работники, включая ассистентов и аспирантов, проходили прямо в хранилище, вероятно, для них был и другой читальный зал, где выставлялись новые журналы и т.д., а я бывал только в одном зале, где и студентов почти не видел. На А.Я.Соколова, видимо, произвело хорошее впечатление, что я часами работаю, не отвлекаясь, читаю без словарей журналы на трех языках, делая выписи, и мне их подавали в зал годовыми комплектами, без выписки. Бывало, читаешь немецкий журнал, встретишь интересную ссылку на французский за другой год, а там и на английский – и все приносят без задержки. Соколов (и Володин) зачастую сами за журналами не шли, а говорили: “Галей, принеси такой-то журнал, он, знаешь, лежит стопочкой у такого-то подоконника” (и т.п.), и Галей, вероятно, не знавший иностранных языков, но очень давно работавший в библиотеке, приносил требуемое. Соколов однажды заинтересованно спросил меня: “Что-то, видно, находите полезное?”. И совсем анекдотический факт: кто-то сказал Соколову о своих затруднениях в поисках, а он посоветовал: “А вы найдите Ключевича – он все в этих журналах знает”. Шутка-шуткой, а тогдашние условия пользования литературой вспоминаются мне как феноменальные. На дом научные книги (не учебники) студентам не выдавали. Научный работник мог взять домой запас бланков-требований (каждый из двух половин, с печатным номером). Д.Я.Мартынов, бывший уже аспирантом, давал мне подписанные им бланки, и я получал из фондов необходимые мне книги.
Срок моей стажировки на заводе истек 25 апреля 1929 г. и я был зачислен в штат Главной лаборатории химиком-исследователем, а 27 декабря, вопреки желанию, назначен ее начальником. Незадолго до этого, при предыдущем директоре завода, А.Е.Арбузов отказался от консультирования работы лаборатории. Новый директор (И.К.Неометов) решил развить научно-производственную работу лаборатории и разрешил взять в ее штат еще химиков для прикрепления их к цехам. Я подыскал недавних выпускников химфака КГУ, частью из тех, кто проходил здесь же производственную практику. Не сразу все пошло гладко. В химическом производстве нарушение его хода нередко бывает следствием нарушения режима работы аппаратов, их конструктивных недочетов, ошибок при их ремонте и т.д. Предлагая что-то изменить, иногда нужно дать эскиз. Я в этом немного разбирался, так как перед поступлением в университет поработал, хоть и недолго, в механической мастерской помощником слесаря. А здесь пришла, например, ко мне девушка-химик, прикрепленная к богатому аппаратурой цеху гидрогенизации, и сказала, что не знает “который болт, а которая гайка”, что такое левая резьба, путает вентиль с краном и т.п. Как разговаривать с техником и рабочим? Слишком общим и “академическим” было тогда обучение технической химии в университете. Не обучали нас и технике безопасности. Лишь постепенно мои химики освоились в цехах.
Едва я стал заведовать лабораторией, как была назначена защита дипломных работ теми, кто выполнял их на заводах (из не “вахитовцев” был только один). С целью подчеркнуть связь университета с производством было назначено провести выездное заседание комиссии членов Совета университета на заводе (точнее – в его клубе). На сцене клуба разместились профессора-химики А.Е.Арбузов и А.М.Васильев, хирург А.В.Вишневский, астроном В.А.Баранов и еще кто-то. Это было в первую смену рабочего дня и, естественно, рабочих завода было в зале мало, а из инженерно-технического персонала только помощник начальника цеха (завода) гидрогенизации М.П.Костров. По каждой из семи дипломных работ предлагали высказаться и представителю завода. Костров выступать не хотел, пришлось одному мне (хотя меня и не предупреждали). Позднее мне передали слова А.В.Вишневского: “Выходит, что Совет университета приезжал сюда ради одного Ключевича”. Больше подобных выездных сессий защит не устраивали.
В 1933 году завод освоил получение и гидрогенизационное производство жиров на новом катализаторе. Участие в этом лаборатории (в том числе и мое) было отмечено и в печати. В 1933 г. завод обязали освоить окисление солярового масла для выработки пригодных для мыловарения синтетических кислот. В подвальной части лаборатории мы срочно создали модельную полупроизводственную установку будущего производства. В то же время мне подчинили отдел технического контроля (ОТК), были и цеховые лаборатории. Одно время в объединенном штате Главной лаборатории было до 60 сотрудников, в том числе до 14 с высшим образованием (все из университета). Ряд подробностей приведен в книге А.С.Ключевича “История Казанского жирового комбината им. М.-Н.Вахитова (1855-1945)” (1950). Там есть и материал из истории КГУ 1.
Я заведовал лабораторией завода до 1 января 1933 г., а затем стал помощником заведующего по научно-исследовательской работе. Все это время я был довольно слабо связан с химфаком. Правда, в лаборатории проходили практику студенты химфака, в связи с чем бывал проф. А.М.Васильев, а и.о. проф. В.В.Евлампиев одно время консультировал работу лаборатории.
Упомяну здесь, что в те годы я (как и любой инженерно-технический работник) мог по справкам инженерно-технической секции профсоюза выписывать из-за рубежа научную литературу, переводя деньги через Госбанк. Иногда разрешенного скромного лимита не хватало, но я получал дополнительный за счет неиспользованного В.В.Евлампиевым (достаточно было его заявления в контору Госбанка).
На химфаке положение было сложным. В 1930 г. на основе общей по РСФСР директивы подготовка химиков-исследователей и преподавателей химии была в университетах прекращена, так как решено было готовить инженеров-химиков и исследователей в химико-технологических институтах. В Казани был создан КХТИ им. А.М.Бутлерова (позднее им. С.М.Кирова), туда перешли основные научные кадры химфака, было передано почти все научное и учебное оборудование (только А.Е.Арбузов удержал при Казанском университете научно-исследовательский химический институт им. А.М.Бутлерова). В КГУ остались те немногие преподаватели и та часть оборудования, которые были необходимы для преподавания химии на смежных факультетах. В КХТИ были переведены и студенты-химики. Те из них, которые стали позднее довольно известными учеными, получили, по существу, основную подготовку к этому еще в университете (доктора химических наук К.Н.Мочалов, Г.П.Дезидерьев 1, Н.В.Гудин 2 (он и сейчас профессор КХТИ, а на химфаке был Ленинским стипендиатом) и др.). К Казанскому химико-технологическому институту перешло и новое здание, строившееся на ул. К.Маркса.
Реформа себя не оправдала, и в конце 1931 г. химфак был восстановлен в Казанском университете, но все почти (если не считать сохраненного А.Е.Арбузовым) нужно было воссоздавать “с нуля” и без своевременных на то ассигнований. Имущество, переданное в КХТИ, и здание на ул. К.Маркса, находились на балансе другого Наркомата, отказавшегося что-либо вернуть. Если ценнейший для истории химии музей НИХИ им. А.М.Бутлерова с его коллекцией и библиотекой остался в Казанском университете (это громадная заслуга А.Е.Арбузова), то все интереснейшие препараты Ф.М.Флавицкого и его школы, относящиеся к неорганической химии (многослойные (изоморфные) кристаллы, впервые синтезированные кристаллогидраты, приборы для изучения эвтектик и т.д.), попали в КХТИ (и там почему-то не сохранились). Бывшие основные кадры научных работников-химиков вернулись в университет, но, как правило, в качестве совместителей.
В ноябре 1934 г., благодаря любезности проф. А.Ф.Герасимова и, конечно, с согласия А.Е.Арбузова, я стал аспирантом Казанского университета (НИХИ им. А.М.Бутлерова) на кафедре физической химии. А.Е.Арбузов знал мою дипломную работу и имел сведения о моей деятельности на заводе (на ее основе я опубликовал затем несколько статей, две из них в Ученых записках университета). Я имел авторское свидетельство и положительные отзывы о моей дипломной работе (в части электрохимии) от видных электрохимиков – проф. Н.А.Изгарышева (Москва) и проф. И.Г.Щербакова (Свердловск). На вопрос А.Е.Арбузова, обращенный к А.Ф.Герасимову: “Куда же Вы берете аспирантов [т.е. меня и А.Ф.Богоявленского], у Вас же нет лаборатории?”, последовал ответ: “Потом они будут работать в моей лаборатории в КХТИ”. Однако он нам дал такую программу теоретической подготовки, что в течение двух лет нельзя было думать об экспериментальной работе. А на третий (последний!) год аспирантуры привел нас в пустую (не считая столов) комнату главного здания университета и показал: “Вот здесь и оборудуйте себе лабораторию для выполнения диссертаций”.
На этом я временно остановлю изложение своих воспоминаний. Отмечу, что часть дальнейшего материала имеется в моей статье “История неорганической (общей) химии в Казанском университете за 175 лет” (Сб. “Исследования в области химии простых и комплексных соединений некоторых металлов” – Казань: Изд-во Казанск. ун-та, 1979. – С. 3-74). По договоренности с музеем истории КГУ даю еще некоторые отрывочные воспоминания и сведения типа “personalia” о тех моих товарищах по учебе в Казанском университете, которые внесли значительный вклад в химию, и еще о некоторых людях.