Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет…
Б.Пастернак
I. Приезд в Казань. Первые впечатления

В сентябре 1924 г. Наркомпрос (Народный комиссариат просвещения) РСФСР сократил сеть вузов, был закрыт и Крымский университет им. М.В.Фрунзе, и меня, как и многих его студентов, не пожелавших перейти в местный педагогический институт, направили по продразверстке Главпрофобра (Главного управления профессионального обучения) в Казанский университет. Формально я переходил на III курс естественного отделения физмата, по специальности "Химия". По сути, я отставал от курса, так как имел довольно значительную академическую задолженность, хотя кое-что выполнил (и даже экзамен сдал) вне плана. Я имел небольшую платную работу, был перегружен общественной [работой] и смог выехать в Казань лишь в октябре.
Поезд прибыл вечером, и едва я вышел, как меня окликнули двое "крымцев". Оказалось, что многие из наших еще проживали во временно предоставленном университетском общежитии, и они высылали к вечернему поезду из Москвы своих дежурных. Общественного транспорта от вокзала до центра города тогда не было, и мы, подхватив мой небольшой багаж, пошли пешком к "дому Кекина" 1. Там, на третьем этаже, крымцам была предоставлена большая комната. В ней, насколько помню, стояли бедно заправленные железные кровати, имелся умывальник, а прочие удобства (даже самые необходимые) были во дворе. Каждый приезжий должен был сам подыскать себе в городе жилье.
От товарищей я узнал, что в деканате к ним отнеслись благожелательно и зачли (едва ли не с лихвой) все сданные в Крыму экзамены и зачеты. На следующий день стал приглядываться к Казани и я. Сразу заметил, что здесь говорят заметно медленнее, чем на юге страны (меня даже назвали как-то "сто слов в минуту"). В деканате не потребовали объяснений моего опоздания с приездом, тем более, что посещение лекций не контролировалось, не велись семинары современного типа. Деканом факультета был геолог, профессор М.Э.Ноинский 2. Вернусь к первым впечатлениям – они шли и от сопоставления двух университетов. Крымский просуществовал лишь с середины 1918 по осень 1924 г.1 и это были очень трудные для страны годы. Он занимал несколько разбросанных в Симферополе зданий другого назначения и был во многом недооборудован. Некоторыми кафедрами заведовали первоклассные ученые, но им трудно было "развернуться", создать свои школы и т.д. Казанский университет сразу же впечатлял своим ансамблем зданий, а особенно – главным корпусом, своей 120-летней историей, богатой именами прославленных ученых и студентов (здесь учились и Л.Н.Толстой, и В.И.Ульянов (Ленин!)), наличием продолжателей давно сложившихся школ, рядом сравнительно богатых лабораторий, кабинетов… Здесь имелись научная библиотека, собственная типография и т.д., т.е. многое, что в Крымском университете было развито слабо или вообще отсутствовало. И все здесь, в Казани, сразу чувствовалась и значительная запущенность помещений, их теснота, устарелость мебели, а отчасти и оборудования. Часть главного здания явно требовала ремонта2.
Где-то на рубеже 1924-25 гг. был и такой случай. Пожарники, выявивши на чердаке главного корпуса громадные, очень давние накопления голубиного помета, потребовали убрать его. Один из проф. кафедры агрономии (В.П.Ищереков, а, возможно, А.Н.Остряков) взял у хозчасти "подряд" на очистку чердаков, нанял артель рабочих, подводы и вывез на свой огородно-садовый участок несколько возов помета – дефицитного удобрения. Это факт полуанекдотический, но характерно, что о нем рассказывал при мне кому-то из профессоров А.Я.Богородский, и оба они явно жалели, что не знали ранее о такой возможности, - профессорам жилось не легко.
Аналитическая химия была у нас сдана, но в Крыму ее отрабатывали в меньшем объеме, чем в Казани (одна наша студентка, М.Г.Руденко, даже стала добровольно дорабатывать). Но и здесь занятия велись в 1924/25 г. в трудных условиях. Качественному анализу было предоставлено помещение бывшей бани, оно находилось во дворе, ниже "анатомички", и было очень мало приспособлено для занятий (нагревание пробирок вели на лучинках и т.п.). Количественный анализ проходили во "втором здании", на ул. Толстого. Еще в 1905 г. из-за студенческих "волнений" там закрыли общежитие, в 1910 г. одно крыло первого этажа предоставили кафедре физической химии, а в 1912 г. на третьем этаже поместили лабораторию количественного анализа. При этом была использована старая мебель общежития и т.д. В 1924 г. еще сказывались многие последствия периода разрухи, например, вытяжные шкафы не имели вентиляторов. Нагревание и прокаливание вели на небольших, кустарно сделанных горелках ("чижиках") или на более крупных бензиновых горелках Бартеля.
Кафедра неорганической химии помещалась в здании старой химической лаборатории, левее кафедры органической химии. Она имела на втором этаже большую рабочую комнату и кабинет профессора, а также две комнаты на первом этаже. В 1926 г. кафедре предоставили 9 комнат на втором этаже "второго здания". Во всех лабораториях плохо было с приборами, реактивами, посудой.
В лучшем состоянии была кафедра органической химии, но и там в 1925 г. провалилась часть пола; оказалось, что повредился водопровод и протекали проходившие под полом трубы, а фундамента у этого специально для химиков построенного здания вообще не было. Все же проф. А.Е.Арбузов, в основном, уберег помещение и оборудование лаборатории и ее знаменитый музей в самые тяжелые годы. К тому же он сам изготовлял выдуванием из стекла ряд приборов (отчасти для практикума). Достал хлор в баллонах из местных запасов времен 1915-16 гг., получал жженую известь, глицерин, активированный уголь с завода им. Вахитова и т.д. А в 1925 г. стали поступать и дополнительные ассигнования от ВСНХ, и в 1926 г. "золотой лимит", т.е. валюта на выписку научного оборудования и литературы (включая и журналы за прошлые годы) из Германии. Однажды проф. А.Е.Арбузов при мне сам разбирал такое поступление. Ассортимент его был явно подобран не вполне компетентным лицом и к тому же одних видов оборудования был избыток, а других – недостаток, т.е. плохо была учтена специфика кафедры, но все же состояние лаборатории заметно улучшалось.
Могу привести некоторые сведения и о других кафедрах. Кафедра физической химии получила, как вспоминает ассистент Е.П.Ефтина, ряд точных электроизмерительных приборов известной фирмы Гартман и Браун, ценные оптические приборы и т.д. Это позволило улучшить практикум, но большую часть точных приборов проф. А.Ф.Герасимов стал жестко приберегать. Кафедра неорганической химии, по воспоминаниям доцента Я.М.Лопаткина, приобрела ценное оборудование (пирометр Курнакова, металломикроскоп и др.), но это было позже, 1928-29 гг., когда Я.М.Лопаткин был дважды посылаем в Москву, где и отобрал на складе Наркомпроса оборудование для своей и других химических кафедр.
Вернусь к 1924 году. На первых порах нас несколько удивляли и некоторые особенности части казанской профессуры. В Крыму все профессора были петроградцами или москвичами (правда, зоолог Э.А.Мейер был старым казанцем), а преподаватели и ассистенты были ранее, как правило, учителями, - и все они говорили на строго литературном русском языке. В Казани же мы вскоре после приезда услышали в выступлении профессора: "У нас в прошлом годе было решёно…" и т.п. О валенках мы знали только из литературы. Здесь же, с наступлением зимы, увидели на профессоре (речь о другом уже) большущие серые (да еще с красным "разводом" в виде цветка) валенки. Голенища их были у колен надорваны и верха отогнуты на подобие листьев лопуха… Но уже во второй половине 20-х годов поездки наших профессоров в столицы участились и некоторый налет провинциализма быстро изживался. А в 1928 г. на V Менделеевском съезде наши ученые ничем не отличались от столичных. Был, правда, эпизод: наш профессор явился на заседание секции, руководимое академиком, в брюках, заправленных в высокие сапоги, что уже было не обычным. А через несколько лет отмечался его же юбилей; наряду с приветствиями были и подношения, и в их числе красивые коричневые валенки "Татваленка" (в продаже – дефицитные). Вскоре он мне сказал, что счел такое подношение нетактичным.
Сильнее прочего нас поразила некоторая "заскорузлость" отдельных ученых в вопросах теории (в пределах нашего понимания). В Крыму неорганическую химию нам читал видный ученый (позднее академик) А.А.Байков. К началу занятий он вернулся из Петрограда весь захваченный новыми представлениями о строении атома (Э.Резерфорд, Н.Бор) и их значениями для химии. Он признавал теорию электролитической диссоциации (С.А.Аррениуса и др.), требовал и от нас написания уравнений реакций в ионной форме; то же самое давалось нам в курсе аналитической химии. Новые идеи излагал нам и физик проф. С.Н.Усатый 1. В Казани же это еще не нашло должного отражения в общих курсах, читаемых химикам. Профессор А.Я.Богородский и его сотрудники не признавали теории Аррениуса. (Были такие последователи Д.И.Менделеева и в столицах). Позднее А.Я.Богородский как-то обходил эту тему, и только в 1929 г. в работе его ученика и сотрудника Я.М.Лопаткина эта, по сути, не новая теория была применена. Однако в лекциях по физической химии проф. А.Ф.Герасимова в 1925/1926 гг. говорилось даже о триумфе теории Аррениуса, что было уже упрощением вопроса (на деле требовалась корректировка теории). Профессор А.Е.Арбузов (я узнал об этом много позднее) признал ее значительную ценность еще в 1914 г. (если не ранее), но к его лекциям по органической химии эта проблема тогда не имела отношения. Что А.Е.Арбузов – видный ученый – мы узнали вскоре по приезде, а его публичная лекция (или актовая речь?) дала нам представление об истории Казанской химической школы.
В 1928 г. мы прослушали актовую речь проф. А.А.Яковкина1 "Материя и энергия в звездах". В ней излагались и основные представления Н.Бора и других физиков в связи с учением о химических элементах. Публичные научные лекции и актовые речи были очень ценной традицией университета и поднимали наше уважение к нему.
А.Ф.Самойлов2 и его лаборатория.
Весьма впечатляющим было в конце 1924 г. (начале 25?) публичное выступление в университете профессора физиологии животных3 А.Ф.Самойлова. Он тогда вернулся из-за рубежа, и это была едва ли не первая научная командировка советского ученого в США. Аудитория была полна. Внеся уже значительный вклад в развитие электрофизиологии, А.Ф.Самойлов хотел побеседовать с видным американским ученым Дж.Лёбом, который несколько ранее Самойлова начал работать в этой же области физиологии, но затем оборвал свои публикации. Лёб вполне любезно встретил Самойлова (который был тогда профессором [зав. кафедрами физиологии в 1924-30 гг.] двух университетов – МГУ и КГУ), но сказал, что разговаривать об электрофизиологии он не в состоянии, так как углубился в исследование особенностей желатины, а чем-то, занимаясь, он уже не способен обсуждать другую тему. ("Вот о желатине – пожалуйста"). Самойлов рассказал нам и о постановке высшего образования в США. Насколько я знаю, в биографиях А.Ф.Самойлова эта история не отражена.
Лекция побудила меня тогда же познакомиться с его лабораторией. В главном здании одна из ее комнат была занята большой электрической машиной (типа умформера? 4). Она была снабжена, по заказу кафедры, механическим регулятором, который обеспечивал постоянство скорости вращения ротора машины и при колебаниях напряжения тока в сети. Напряжение вырабатываемого машиной постоянного тока не колебалось, а это было необходимо для записи кривых типа современных кардиограмм. Эти записи производились автоматически соответствующим прибором на закопченных цилиндрах в смежной комнате лаборатории.